Казарменный пер. 6 стр.1 оф.2 
7 (495) 222-48-22
c 10:00 до 20:00 пн.-сб.

Круглосуточная запись на приём >>>

Депрессия

 Сильвия Платт. Под стеклянным колпаком.
 

…Потом я подумала, что неплохо бы взять академический отпуск на год и пойти поработать в мастерскую по керамике.
Или поехать в Германию и послужить официанткой, пока я не стану практически двуязычной.
Потом один замысел вслед за другим начали метаться у меня в мозгу, как семейка вспугнутых кроликов.
Я увидела всю свою жизнь в виде некоей телефонной линии, в которой каждый столб означает прожитый мною год. Я насчитала один, два, три... девятнадцать столбов, а затем провод повис в пустом пространстве, и, сколько я ни старалась, мне было не разглядеть следующего столба. Их было всего девятнадцать. <>

В комнате начало светать, и я удивилась тому, куда подевалась ночь. Глубокий сон матери сменился легкой предрассветной дремотой. Она лежала передо мной, женщина средних лет, полуоткрыв рот и легонько посапывая. Этот несколько поросячий звук привел меня в раздражение, и какое-то время мне казалось, что единственным способом прекратить его было бы взять в руку полоску кожи и жил, из которой он вырывается, и сдавить ее что есть силы.
Я притворялась, будто сплю, пока мать не отправилась на работу, но даже сквозь опущенные  веки мне в глаза пробивался свет. Красное сырое мясо век висело у меня перед глазами, как два кровоточащих экрана. Я забралась на, сетку  кровати, под матрас, и он придавил меня, как надгробная плита. Здесь было вполне темно и безопасно, но матрасу, пожалуй, недоставало настоящей тяжести.
Чтобы заснуть, мне следовало навалить на себя матрас на целую тонну тяжелей.

"вниз по течению реки, за край Адама и Евы, от безмятежности берега к злобе и зависти залива, уносимые кромешными кругами кровообращения в сторону замка Хоут и Энвирона..."

От толщины этой книги у меня разболелся живот.

"вниз по течению реки, за край Адама и Евы..."

Я подумала, что строчная буква в начале романа означает, что на самом деле ничто на свете не начинается с самого начала и, следовательно, недостойно заглавной буквы - просто все вытекает откуда-то из середины, откуда-то, где оно было прежде. Адам и Ева означали здесь, разумеется, не библейских Адама и Еву, а что-то совершенно другое.
Может быть, это название кабака в Дублине. Мои глаза заскользили по алфавитной кашице букв, пока не уперлись в невероятной длины слово в самой середине страницы:
"бабабадалхарагхтакамминарроннконнброннтоннерроннтуоннтхуннтроваррхоунавснскавнтоохоохоорденентхурнук!"
Я пересчитала буквы. Их оказалось ровно сто. Я подумала, что это, должно быть, важно. Почему букв было именно сто?

 Я с расстановкой прочитала слово вслух.

Оно было как какой-то тяжелый деревянный предмет, с грохотом рушащийся вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. Бум-бум-бум! Пока я листала книгу дальше, страницы начали расплываться у меня перед глазами. Слова, вроде бы знакомые, но какие-то перекошенные, искаженные, как человеческие физиономии в кривом зеркале, пробегали мимо меня, не оставляя отпечатка на стеклянной глади моего мозга.

Я вгляделась в одну из страниц.

У букв появились бородки и рожки. Я увидела, как они разбегаются в разные стороны, как шарахаются друг от друга, как по-идиотски скачут. Затем они утратили привычные очертания и превратились в нечто совершенно фантастическое и неудобочитаемое, типа арабского или китайского.<>

Я решила отставить свое дипломное сочинение.

Я решила отставить все свои честолюбивые замыслы и стать обыкновенной учительницей английского языка и литературы. Я начала вспоминать требования, предъявляемые в нашем колледже к тем, кто собирался стать учителем английского.
Но этих требований было великое множество, и я не отвечала доброй половине их. Одним из них было знание литературы восемнадцатого века. Самая мысль о восемнадцатом веке была мне ненавистна: все эти умники, сочиняющие "героические куплеты" и упоенные собственным здравым смыслом. Так что пришлось отказаться от этого. Когда занимаешься по индивидуальной программе, тебе дают куда больше свободы.
Я осознала, насколько трудно и скучно будет мне перейти с моей индивидуальной программы на общеобразовательную. Поэтому я справилась насчет общеобразовательного курса городского колледжа, в котором преподавала моя мать.
Но там дело обстояло еще хуже.
Там полагалось изучать староанглийский и историю английского языка. Курс литературы там представлял собой изучение объемистой хрестоматии от "Биовульфа" до наших дней. ,
Это даже несколько удивило меня. Я вдруг поняла, что самая тупая из учениц в этом колледже знает куда больше, чем я. Я поняла, что там меня просто на порог не пустят, не говоря уж о том, чтобы предоставить мне большую стипендию, вроде той, что я получаю у себя в колледже.
Я решила, что лучше мне год поработать и все хорошенечко продумать. И может быть, тайком изучить литературу восемнадцатого столетия.
 Но я не умею стенографировать - куда же мне поступать на работу?
Я могу, конечно, стать официанткой или секретарем-машинисткой.
Но и то и другое казалось мне совершенно отвратительным…<>

***
В это утро я попыталась повеситься.
Как только мать уехала на работу, я выдернула из ее желтого халата, висящего в прохладной спальне, шелковый кушак и смастерила петлю, скользящую туда и сюда без всякой моей помощи. Это отняло у меня изрядное количество времени, потому что ни в узлах, ни в петлях я никогда не была сильна, а тут необходимо было не дать маху.
Затем я осмотрелась в поисках предмета, к которому можно привязать веревку.
Беда в том, что потолки в нашем доме никуда не годились. Они были низкими и покрытыми белым пластиком, ни люстр, ни каких-нибудь деревянных перекладин тут не имелось.
…После мучительного периода поисков, на протяжении которого я разгуливала по дому с желтой шелковой петлей на шее, так ничего и не найдя, я уселась на край материной постели и попробовала затянуть петлю потуже.
Но каждый раз, когда я стягивала ее настолько сильно, что у меня начинало шуметь в ушах и все лицо наливалось кровью, мои руки слабели и машинально отпускали петлю - и сразу же все проходило.
И тут я поняла, что мое тело припасло для меня множество всяких сюрпризов - типа того, что мои руки слабели в критическую секунду, - потому что если бы мне удалось полностью навязать ему свою волю, и оно, и я оказались бы мертвы в то же самое мгновение.

Собрав остатки здравого смысла,  я поняла, что мне следовало заманить тело в западню; иначе оно запрет меня в свою дурацкую клетку, чего доброго, еще лет на пятьдесят - а в этом не будет ни малейшего смысла. А когда люди обнаружат, что я спятила, - а они обнаружат это рано или поздно, несмотря на то что мать, конечно, не будет об этом трепаться, - они уговорят ее поместить меня в сумасшедший дом, чтобы там меня вылечили. <>

А вылечить меня невозможно.

Я купила в аптеке несколько дешевых изданий по психопатологии и сравнила свои симптомы с теми, что были описаны в этих книгах. И, конечно же, такие симптомы соответствовали самым безнадежным заболеваниям.
Помимо бульварных газетенок, единственным, что я в силах была читать, оставались книги по психопатологии. Это выглядело так, словно для меня нарочно оставили некую узкую щель, в которую я могла посмотреть на самое себя и выяснить достаточно, чтобы прийти к надлежащим выводам…

* * *
- Так говоришь, тебе еще снотворного?
- Да.
- Но те таблетки, что я дала тебе на прошлой неделе, очень сильные.
- Они на меня не действуют.

Большие темные глаза Терезы испытующе уставились на меня. Из сада за окном ее кабинета мне были слышны голоса трех Терезиных ребятишек. Тереза была невесткой моей тети и лечащим врачом всего нашего семейства.
Она мне нравилась. Было в ней что-то благородное. И вдобавок к этому, интуиция.
Наверно потому, что она была итальянкой. В разговоре возникла небольшая пауза.
- Так что, ты говоришь, с тобой происходит?
- Я не могу спать. Я не могу читать.
Я пыталась говорить спокойным, рассудительным тоном, но зомби засел у меня в глотке, и звук его голоса приводил меня в ужас. Я моляще воздела руки.
- Думаю, тебе надо обратиться к другому доктору. Я его хорошо знаю.
Тереза вырвала из блокнота листок бумаги и написала на нём имя и адрес,
- Он сумеет помочь тебе куда лучше, чем я.
 Я уставилась на листок, но не сумела разо-брать, что на нем написано.
- Его зовут доктор Гордон, - сказала Тере-за. - Он психиатр.

***
Приемная доктора Гордона была выдержана в изысканном бежевом тоне.
Сначала я удивилась, почему помещение внушает чувство безопасности. Потом поняла причину: здесь не было окон.
Кондиционер работал так сильно, что я задрожала от холода.<>

Я все еще была в белой блузке и в зеленой юбке колоколом. Сейчас они несколько обтрепались. Возможно и потому, что за три недели, проведенные дома, я их ни разу не стирала.
Пропотевшая хлопчатобумажная ткань пахла кисловато, но не без приятности.
И все эти три недели я ни разу не мыла голову.
 И уже семь ночей не спала.
Моя мать сказала мне, что, должно быть, я сама не замечаю, что сплю, столько, мол, не спать - просто невозможно; но если я и спала, то с широко раскрытыми глазами, потому что все семь ночей напролет я следила за зелеными стрелками часов, стоящих у меня на ночном столике, за всеми тремя - секундной, минутной и часовой, - не упустив ни секунды, ни минуты, ни часа.
Голову я не мыла и одежду не стирала, потому что и то и другое казалось мне совершенно бессмысленным.
Дни года представлялись мне ярко сверкающими белыми коробочками, отделенными друг от друга черной тенью ночного сна. А для меня, причем совершенно внезапно, черные тени куда-то исчезли, и только белые дни сверкали передо мной светлой, широкой, бесконечной и совершенно бесплодной дорогой.
Бессмысленным казалось мне смывать один день только затем, чтобы вслед за этим смывать и другой.
От одной мысли об этом я чувствовала полнейшее изнеможение.
Мне хотелось сделать что-нибудь раз и навсегда, чтобы разом со всем развязаться.<>

* * *
…- Ваша матушка сообщила, что вы чем-то встревожены.
Я опустилась в кожаное кресло причудливой формы и поглядела на доктора Гордона поверх  огромного, сверкающего полировкой письменного стола.
…Заранее я представляла себе здоровенного, доброго и некрасивого, а главное, наделенного даром интуиции дядьку, который подымет глаза, подбадривающе произнесет: "Ага!" - как будто ему сразу же откроется нечто, ускользающее от меня самой, - и в ответ на это мне удастся найти слова, чтобы объяснить ему, как я напугана, как мне кажется, будто меня все глубже и глубже запихивают в какой-то черный воздухонепроницаемый мешок, из которого не видно выхода.
И тогда он откинулся бы в кресле, сложил кончики пальцев, словно сжимая ими невидимый карандаш, и объяснил мне, почему я не в силах спать, и не в силах читать, и не в силах есть и почему все люди кажутся мне такими бесповоротными идиотами, раз уж в конце концов им всем придется умереть.
И потом он помог бы мне, шаг за шагом, обрести мое прежнее "я". ****** ©2015, Психодинамика. При перепечатке и копировании текстов активная ссылка на www.psychodinamica.ru обязательна.
© Психологический центр
«Психодинамика», 2007–2017
FacebookМы в facebook Мы в Google+
Наш адрес:
105062, Москва ул. Машкова д.6. стр.4. Россия
Тел. +7 (495) 222-48-22
Психодинамика